Финальная комбинация Сергея Прокофьева. Как знал, что день грядущий им готовит
…Слушаешь со стороны позывные времени и вдруг - р-р-раз! – оказываешься в самой сердцевине происходящего. Кто умел создать в музыке эффект, подобный кино-приему? Сергей Прокофьев. Написав эти два сочинения практически встык и предпослав Седьмой, заключительной, симфонии Симфонию-концерт с солирующей виолончелью.
14.05.2022. «Новая Опера». С.Прокофьев. Симфония-концерт для виолончели с оркестром. Симфония № 7. Оркестр театра «Новая Опера». Дирижеры Иван Рудин, Александр Рудин. Солист Александр Рудин, виолончель.
Впрочем, отец и сын Рудины поменяли объявленный порядок исполнения – что не уменьшило эффект, но усложнило загадку. Почему после ТАКОГО написано ТАКОЕ?
Ну да, Сергей Сергеевич умел в творчестве перевоплощаться. Допустим, из участника событий в наблюдателя. И был он, так и тянет сказать, - композитором-артистом. В отличие от Шостаковича, даже и не знавшего, пожалуй, что такое творческая беспристрастность.
И все равно в финальной для творчества Прокофьева комбинации симфоний скрыта преинтересная загадка.
Как вам название – Симфония-концерт? Редкостное! Солирующая виолончель здесь не взаимодействует с оркестром, но и не сражается с ним. Она – вживлена в звуковую ткань, оркестром источаемую. И потому ее партия вся на остроте реакции, на нерве.
И вот поэтому солисту здесь отказано в праве на иллюстрацию или на притворство. Только живое чувство! Иначе бесподобная прокофьевская игра красок поблекнет.
Александр Рудин и оркестр «Новой Оперы» воспроизвели ценнейший документ конца сталинской эпохи – дающий фору, быть может, томам субъективных воспоминаний.
Оркестр задает сумрачный и требовательный ритм – виолончель отзывается вибрацией: тут и рефлексия, и опаска, и груз пережитого. Рудин, обязательно отмечу, очаровательно подыгрывает и лицом – всю дорогу будто петляя в немыслимых комбинациях полусвета-полутьмы.
Дальше оркестр преобразует суровый трудовой ритм в напряженный строевой шаг, жестко его отбивая – и вдруг этот марш, сперва пугающий, осветляется, и виолончель, внутренне замирая на миг, словно вслушивается в астральный подтекст: а может, ЭТА ЖИЗНЬ, и правда, прекрасна?..
Потрясающее, должен заметить, возникает ощущение: в натиске оркестра не слышно ничего механистичного, он будто в самом деле так плотно-энергично живет, так жадно дышит!
Однако во второй части симфонии оркестровая пульсация создает уже явственный эффект обстрела: ты-де окружен, сдавайся… Такова пластичность и почти неуловимая изменчивость тембровой окраски!
Открывается узкое оконце – перевести дух. Короткая исповедь-каденция виолончели - как себя чувствует, о чем думает? И слышно, как горюет она о том, что затянута в бесконечную, удушливую и безвыходную трескотню… Звучит пиццикато: не осталось, мол, уже ни нервов, ни голоса…
Всенарастающий псевдопафос в оркестре приобретает избыточность – тромбоны плавно переключают это дело аж в нечто похоронное…
Но бьющие по мозгам императивы возвращают условного героя в рутинные потуги.
Здесь это почти лейтмотив: герой вздрагивает – и возвращается в поток. К развязке второй части виолончель Рудина издает звук, сильно похожий на сигнал скорой помощи – а затем наносит сабельный удар по струнам…
Неутомимый оркестровый пафос вскипел-перекипел – и дальше только гротеск. Оттягиваются в показушном усердии фагот с контрабасами, скрипки подвывают как могут; виолончель, доведенная до ручки, выпевает, «оторвавшись от коллектива», что-то свое, демонстративно не в лад...
И вот только теперь, когда превышена всякая мера и надорвалось даже самое жилистое разумное усилие, – в оркестре начинает слышаться отчетливо механический акцент.
И раздается в ответ приглушенное дыхание из оркестровых задних рядов -будто шорохи по ним пробежали. И горестно вздыхает виолончель.
Но делать нечего. Опять зазвенело все вокруг. Погнали дальше.
И вот после всей этой игры на острие звука, где важны детали, - зазвучит Седьмая симфония. Прелестно музыкальная. Почти вся ласкающая слух. Быть может, даже последняя в истории музыки чисто мелодическая симфония.
Что бы это значило, господа?
Усталость? Смирение?
Подбирая ключи к музыкальным кодам Прокофьева – с этими версиями не соглашаешься никак.
С.С. настойчиво подчеркивал, что хочет написать симфонию для молодых, только вступающих в жизнь.
Почему? И почему – ТАКУЮ? Себя-то молодого он, если вспомнить, сладкозвучием он не баловал вовсе. Себя молодого он пестовал абсолютно бешеной «Скифской сюитой» или предгрозовыми раскатами 1-го и 2-го фортепианных концертов.
Вполне, как оказалось, провидческих!
Не здесь ли прячется разгадка и 7-й симфонии? В глубоком прокофьевском понимании процессов, их диалектического развития! И, как следствие, в предчувствии. И тогда получается, что 7-ю он направил, точно послание в бутылке, по волнам времени, дав в ней звукопись ближнего будущего.
В 7-й царит очаровательная, хочется даже сказать – наивная, мелодия скрипок. И здесь разлит океан величия. И здесь даже державная медь, кажется, и та словно облеплена солнечными зайчиками. Здесь вальс малеровского идеалистического толка, словно взятый напрокат, самым естественным-непринужденным образом переплавляется в удалой марш.
Только эпизодами наводят легкую тень низкие струнные. Или флейта, бросая загадочные реплики, предлагает вскользь задуматься об ирреальности происходящего.
И - тем не менее - здесь явственно слышно, как тяжелый шаг преобразуется в светлое будущее.
И – гениально тонкое завершение. Едва слышные прикосновения к струнам под ненавязчивое тиканье часиков.
Все проходит.
Впереди оттепель. Время той самой прекрасной молодой наивности, восторженной и расцветшей. Через несколько лет после 7-й Прокофьева Шостакович напишет необычный для себя, столь же благостный и радужный 2-й фортепианный концерт - и посвятит его сыну.
Порой Сергей Прокофьев не столько выражал в своей музыке время, сколько просчитывал его движения на несколько ходов вперед. Он ведь отличным шахматистом был!
Он умер в один день со Сталиным – а музыка его пошла дальше.