Как Пантеон Барокко ожил - и по сторонам с укором глянул…

Вот что для нас музыка барокко? Развлечение, отвлечение, зарядка тонуса? Популярный ответ - наверняка среди этих вариантов. Но вот выходят на сцену знатоки тонкостей, складывают мозаику из наиболее значимых признаков барочного стиля – и открывается вдруг совсем другое. Дисциплина чувств. То, что в нас вконец расшаталось под паническими-психическими атаками информационного мусора.

5.05.2022. Зал Зарядье. «Пантеон барокко». И.С.Бах. Сюита № 3 для оркестра. Ф.Куперен. Из «Приходской мессы». Г.Ф.Гендель. Концерты №№ 3, 5 для органа с оркестром. Л.Маршан. Большой диалог. Ж.-М.Леклер. Концерт для флейты и струнных. Г.Ф.Телеман. Сюита для струнных.

Оркестр Pratum Integrum. Концертмейстер Сергей Фильченко. Тарас Багинец, орган; Ольга Ивушейкова, флейта.

«Некошеный луг» (название оркестра само вдыхает в музыку живое начало, стряхивая с нее пыль и пепел веков) позаботился о балансе программы. Светская музыка, за одним исключением, – немецкая (Гендель все же композитор германских корней), духовная – французская. Сделай музыканты обратный выбор – концерт потерял бы единый центр тяжести, разбредясь в стороны.

Арка из сюит Баха и Телемана, внутри которой разместилась остальная программа, - одна из двух главных находок «Некошеного луга». Первый – контролер земного, осененного небесным, второй – певец мирского.

Бах сразу задает строгача. Рубленый, жесткий, неукоснительный ритм Увертюры устанавливает атмосферу сурово-реалистичную. Музыка усилия, музыка действия, музыка обязанности, с нарастанием темпа. Потом, в знаменитой Арии, второй части сюиты, можно сколь угодно глубоко размышлять, под сумрачный оркестровый фон, как ты мал и одинок и как велико и непостижимо мирозданье. И даже раствориться в этой лирике. Но дальше обязан вернуться в функцию «существа общественного» и удерживаться в ней с разной мерой настроения и пыла. И финальная Жига вытряхивает из тебя предельную самоотдачу – когда первая скрипка задает компании почти самозабвенный, но и ритмически четкий импульс.

Телеман – добрее, на то и сугубый мирянин.

В его сюите самая сила заключена тоже в увертюре и финале (умели же люди – важно сразу приковать внимание и врезать в память последнее!). Увертюра с большей, чем у Баха, заботой окрашена эмоционально. Словно храбрые путники продвигаются наперекор мощному встречному ветру, а первая скрипка прорезает им луч света во мгле. Здесь целая картина героического похода, драматичная и сочная, - тембры меняются так, словно неожиданности и испытания подстерегают на каждом шагу.

Дальше Телеман позволяет народу расслабиться сообразно национальным темпераментам, в менуэте отдает дань милостям-нежностям…И завершает весьма экзотически: сперва звучит некое приглушенное, но таки слаженное усилие, которое никак не назовешь безропотным, а в финале (метафорично названном Арлекинада) по волшебно-виртуозному манку первой скрипки оркестранты будто превращаются в бешеные жернова, перемалывающие все что попадется.

Почувствуем разницу.

Среди немецкой составляющей, размещенной на «Некошеном лугу», сочинения Генделя только на поверхностный слух могут показаться менее выразительными. Ибо здесь интересны детали.

В этих Концертах партия органа непривычно однотонна не по прихоти Генделя – просто под рукой у него не было тогда инструмента многозвучного…Тем не менее орган здесь, я бы сказал, в роли активиста, эдакого массовика-затейника. Он источник настроения и импульса. Чувственное начало третьего Концерта уводит струнные совсем уж было в грезы. Виолончель, та прямо вздыхает о чем-то (совсем распустились…) – и орган словно устраивает им зарядку, музыка становится похожей на пробежки. Коротенькая остановка – и вновь орган теребит компанию, провоцируя эмоциональную реакцию.

В пятом Концерте еще интересней. Сначала органное звучание будто возносится к звездам, сообщая струнным неземной восторг – они, кто сумел голову задрать, как-то отзываются… Вообще в этом сочинении оркестр, заметим, задумчиво реагирует на органные инициации. Отбив дежурную дробь, – впадает вроде как в меланхолические печали поздней осени. И как ни заигрывает с компанией затейник в финальной части, стремясь закружить ей головы, отзывается народ не то что вяловато, но разборчиво и без восторга.

Так и живём вот.

Если б не Бах, то и Бога бы забыли…

Впрочем, чисто органная часть концерта этого не позволяет – с подкупающим французским шармом сводя земное с небесным.

В Бенедиктусе Куперен выстраивает лесенку в небо для желающих и способных. А в Оффертории подкрепляет сие интересное предложение могучим призывным гласом. Этот глас нисходит к тонкой струнке души, словно беря индивида за руку и обогащая его внутренний мир многозвучием. И эта трогательная процедура красиво скрепляется в единое целое – французы есть французы!

В Большом диалоге Маршана нажим на сознание индивида еще мощнее, еще торжественнее. И открывается индивиду ощущение космоса, и совершает он восхождение к первооснове своего духа неземного. Но потом вдруг звучит что-то совсем простенькое – па-па-па-рам, как если б сия торжественная месса краешком коснулась некого сильно приземленного пейзанина (опять же – французы есть французы в изобретательности своей!). Однако ж и его затягивает форум небесно-земного единения, куда он денется…

А вот дальше, после Куперена и Маршана, после милостиво настроенного Генделя, - концерт Жана-Мари Леклера. Изначально предназначенный, если не ошибаюсь, для солирующей скрипки. Однако ж замена ее на беззащитную флейту-пикколо только повышает драматический градус и производимый эффект.

И тут вся история резко спускается с небес на землю…

Вкрадчивое начало, галантное и, пожалуй, даже мягкосердечное. Изысканно деликатны-обходительны скрипки. И флейта – словно Золушка на балу. Жизнь прекрасна…

Но в один момент карета превращается в тыкву. Вся вторая часть Концерта переполнена скорбью, мраком, густой жутью. Словно эпидемия враз сгубила все вокруг – и единственная только живая душа уцелела, ну да – флейта. И вот тянет она, бедняга, и тянет тоненькую свою ниточку жизни…

Но нет. Это только показалось, что теперь никого живого вокруг. Просто эти прежде живые огрубели, озверели. И флейте, змейкой ведущей свою ниточку, теперь в этом пугающем окружении – жить.

И она, прежняя принцесса бала, отважно ступает в круговорот. Там оркестр держит жесткий ритм. Впрочем, он, оркестр, если вслушаться, -переменчив. То откровенно груб, то колеблется в настроениях. А то и первая скрипка нежданно возьмет да откликнется на зов флейтовой души…

…После «Пантеона барокко», ожившего благодаря талантам и искренности «Некошеного луга», - неужели кто-то продолжит стоять на том, что барокко – сугубо развлечение-отвлечение?

Нет! ТАКОЕ барокко формирует и пестует дисциплину чувств. Вот.