13-я Шостаковича. Темный айсберг, поднявшийся из житейской пучины
А ведь не зря Шостаковича в 2021-м исполняют так часто и разнообразно, как никогда в ближнем прошлом. И не случайно! Потому что вопросы «Что с нами происходит? Что происходит в нас?» вспыхнули и сверлят сознание. Но и при частоте-разнообразии исполнений 13-я симфония звучит ныне поразительно. Располагается особняком. Выглядит айсбергом, всем массивом поднявшимся вдруг из житейской пучины.
18.11.2021. Зал «Зарядье». Д.Шостакович. Симфония № 13 для оркестра, солиста и хора басов на стихи Е.Евтушенко.
Государственный академический симфонический оркестр России имени Светланова. Дирижер Дмитрий Корчак. Мужской хор академии хорового искусства имени Попова. Мужская группа государственного академического московского областного хора имени Кожевникова. Сергей Лейферкус, баритон.
В 13-й и ее сегодняшнем звучании поразительно все.
Нет, наверно, в истории музыки другого вокально-музыкального сочинения, где стихи и музыка столь же радикально разминулись. И нужно еще поискать сочинение, столь же плотно, а за отдельными исключениями - безвыходно, размещенное в нижнем регистре. Даже у самого Шостаковича нужно поискать – хотя создана 13-я во вполне светлом, по меркам советской действительности, 1962-м.
Вот уж верно: 13 – число непростое.
Известно, Шостакович среагировал на публикацию стихотворения «Бабий Яр». Потом выбрал еще три текста Евтушенко - «Юмор», «В магазине» и «Карьера». И попросил поэта-соавтора специально написать «Страхи».
Пылким публицистическим пафосом литератора Шостакович прикрыл свое творение, точно щитом. Защитил его от шельмования, уж он-то на такие дела был мастак. И 13-я вызвала тогда не более чем недоумение. Отечество, мол, отогрето оттепелью и осветлено строительством коммунизма – откуда и к чему все эти мрачные краски?!
Музыка 13-й раздается будто из глубоководного аппарата, в который композитор забрался, чтобы тщательно изучить устройство айсберга национального сознания. На поверхности-то только верхушка его…
И этот уход на глубину от поэтической конкретики – почти демонстративен.
В первой части – ни нотки еврейского фольклора, столь любимого Шостаковичем и часто им цитированного прежде, в силу особой его выразительности. Зато «Ах вы, сени, мои сени…» - наделены здесь пробойной силой. Из мощной, предельно сгущенной в басах, покаянной начальной темы реквиема выскакивает и разрастается оголтелый разгуляй, где бьют через край ухарство, подначиванье, чтоб не сказать мерзкий восторг…
И солист вкупе со скрипками мучительно вытягивает музыку к очеловечиванию – из тьмы человеконенавистнической. Слишком велика инерция морока, жестокости и нетерпимости… И в 13-й Шостакович выводит эту грань айсберга на обобщение поистине страшное.
И резонанс этой, из первой части, музыки нынче – из каждого, что называется, утюга…
Точно так и в «Юморе» у Шостаковича – ни нотки юмора как такового. Притом что Д.Д. как никто владел и широко пользовался всем жанровым оснащением – гротеск, сарказм, шарж, ирония… Но в 13-й юмор - это еж, вооруженный с головы до пят сильными и кусачими колючками. Тема, избегая какой бы то ни было игривости, набирает здесь мощь, равнозначную жизненной силе. Как у кошки, кроме зубов да когтей, нет другого оружия, так и юмор в нашем генетическом коде произрастает из самого древа жизни. За неимением другой надежной защиты и опоры. Знать, плохо ее искали, другую…
И здесь, из микса жестокости и самозащиты, у Шостаковича вдруг вырастает женский образ. Если следовать стихотворению – образ женщин, только и знавших, что нечеловеческое напряжение и испытания души и воли. Не наживших ни счастья, ни благополучия. Не живших, а мучившихся. Но часть эта начинается настолько скорбной темой в контрабасах и виолончелях, и так развивает тему хор басов, и настолько энергетика скорби здесь концентрированна, что слышится – а ведь это о всей женской доле России… О нескончаемых мытарствах Родины-матери…
Пиццикато. Сколько горя, ужаса и греха на душе. Опомниться бы.
Медитация, с почти останавливающимся звуком. Оглянуться назад – не страшно ли?
И расхожая теперь ремарка меж иностранцев: русских девиц, мол, интересуют только деньги – не расплата ли, не компенсация ли национальной женской сущности за все выпавшее на ее долю?
Финал третьей части звучит уже набатом.
Если б то финал всей симфонии. Но еще далеко до него.
И оркестр сию же минуту прогнулся, сдавленный, и задрожал. Страхи.
Продолжительное соло тубы как метафора давления. А дальше под звонкий глас трубы по оркестру рассыпается нервная дрожь. Бродит цепной реакцией, звучание инструментов скукоживается.
Музыка Шостаковича словно не очень-то согласна с поэтом, безудержно и пафосно празднующим победу над страхами. Тут, кстати, у Евтушенко занятная строка: «…во врагах победившая страхи Россия еще больший рождает страх». Лектор, предварявший исполнение 13-й, шибко эту строчку раскритиковал. Но я бы зашел с другой стороны. Дмитрий Корчак с оркестром, развивая прозорливость Шостаковича, совсем не убедили в том, что страхи побеждены. Вот этот тонкий момент сомнения оркестр сделал изумительно. Сделал по-сегодняшнему, когда настороженность с оцепенением почти на каждом шагу.
Четыре части симфонии более всего похожи на реквием. Или на литургию – к слову, помимо церковного значения этого слова, оно еще и означало в Древней Греции повинность, долг зажиточных слоев перед обществом.
А вот финал, «Карьера». – музыка безусловно светская. Можно даже сказать – легкая. На первый слух, даже светлая, стараниями флейт, кларнетов и вздохнувших наконец свободно скрипок.
Вот только фагот все усерднее и неотвязнее пыхтит-подзуживает. Вот только скрипки из осветления незаметно для себя перебираются в податливость. Звуковой стоп-кадр из начала 60-х. Евтушенко патетически призывает: будьте НАСТОЯЩИМИ - не слишком убедительно подвергая презрению тупых карьеристов… Возможно, и попадая в тон времени.
Но у Шостаковича финальная часть дает старт-ап тому, что заполонит собою все живое пространство. И заключительный перебор ксилофона только усиливает ощущение иллюзорности чаяний того времени, начала 60-х.
Проросло совсем иное. И вот этот открытый финал 13-й – надо же было Шостаковичу именно ЭТИМ завершить! – беспощадно закольцовывает гениальное творение.
Творение-покаяние. Но и творение-предчувствие.