Безжалостный Скрябин. Другая история света и тьмы.

Если б не Алексей Чернов, на два часа перенесший в глубины скрябинского таинства, за этот текст я вряд ли бы взялся. «К позднему Скрябину остерегаюсь притрагиваться – там космос, метафизика…», - заметил однажды коллега Чернова Борис Березовский. Однако в этот вечер исполнитель наделил «метафизику» такой изобразительной силой, что создал картину мироздания, отличающуюся от привычной.

13.11.2021. Малый зал Московской государственной консерватории. А.Скрябин. Четыре прелюдии, соч.37. Четыре прелюдии, соч.39. Четыре прелюдии, соч.48. Четыре пьесы, соч.51. Две пьесы, соч.57. Листок из альбома, соч.58. Две пьесы, соч.59. Две прелюдии, соч.67. Две поэмы, соч.69. Соната № 9. Соната № 10. Две поэмы, соч.71. Два танца, соч. 73. Пять прелюдий, соч.74. Поэма «К пламени».

Алексей Чернов, фортепиано.

Скрябина, как, может быть, никого другого, только так и нужно слушать – последовательно. Тогда и начинаешь усваивать трансформацию его мироощущения и миропонимания. И подозрения в манерничанье, чтоб не сказать в творческом выпендреже, отпадут пожухлыми листьями.

Он невероятно жесткий композитор, Скрябин. Скажем, его современник Дебюсси, тоже почтенный революционер в музыке, нисколько не перечеркивал сочиненного предшественниками. А просто сочинял об ином – не о себе любимом, а об окружающем мире.

Творчество Скрябина несравнимо беспощаднее. Он ведь не просто отринул соблазн сделаться «счастливым» Шопеном, коему на первых порах наследовал. Он вообще подверг романтическую ветвь музыки форменному остракизму. Вивисекции – да-да, вот точное слово! (но об этом чуть ниже)

У Алексея Чернова эта скрябинская процедура прослеживалась с замечательной отчетливостью. В открывающих концерт трех циклах прелюдий легко можно проследить, как из музыки Скрябина испаряется само понятие «настроение» - оплот и краеугольный камень романтизма.

И в третьей пьесе третьего цикла наконец появляется нечто спонтанное – оформленное только энергетически и никак эмоционально не окрашенное.

А дальше Скрябин будто разбирает машинку, на которой катались туда-сюда романтики - и рассматривает ее детали.

И вот теперь все у него существует по отдельности. Хрупкость – как вещь в себе, как констатация. И тут же рядом в соч.51 – безжалостная реальность прелюдии; ну, и какие, дескать, с такой хрупкостью иллюзии строить – реальность-то иной не была и не будет. И тут же – почти издевательская «Окрыленная поэма», с судорожными попытками «взлететь»…

Томление. Желание. Потребность в ласке. Все былые составляющие прелестной романтической дымки у Скрябина разъяты на конкретные элементы.

И как пояснение – Листок из альбома. Незначительный эмоциональный промельк – то ли томления, то ли желания. Было. Да и сплыло.

Словом, на этом этапе творчества Скрябин буквально зачищает свою музыку от всех былых трогательностей и нежностей. Вот Поэма – как беспочвенная и безвыходная иллюзия. А вот рядом с ней Прелюдия – как грубая проза жизни, захлестывающая и подчиняющая.

В этих небольших опусах у него все на предельных контрастах. Зажатость обстоятельствами и треплющий вихрь извне. Колокольчики, звенящие в душе, оборачиваются звуковыми судорогами…

Он оказался непозволительно, уникально дерзок, Александр Скрябин.

Он мало того, что измельчил-изничтожил романтические иллюзии. Он еще и предрек наступивший век 20-й как век безбожия. Как век постхристианский – что равнозначно дохристианскому. Наверное.

Две заключительные скрябинские сонаты – сердцевина программы Алексея Чернова.

Голос Абсолюта, по музыкальной традиции сосредоточенный в басах, в этих сонатах звучит нечасто и неизменно угрюмо. Он не судит и не карает. Он даже не повелевает. Он только источает импульсы. Порой разражается энергетическим каскадом страшной силы. В 9-й сонате такой каскад зверски пробивает все сущее. Так, что колокола впадают в истерику. Так, что все спавшие вулканы извергают лаву. Импульсы дрожа мечутся по живой материи… 

Каким образом все это транслируется Абсолютом? И как улавливается? И регулируется ли энергопоток - или он неизбывно и неисправимо стихиен?

Тихий финал 9-й. Буря пронеслась – и стихла. Загадка скрывается во тьме Абсолюта…

Соната-вопрос.

А 10-я – скорее соната-ответ.

И здесь своя загадка. Загадка негасимого света. По этой сонате словно скачут солнечные зайчики. Настолько бойко, да бурно, да жизнеутверждающе, что бросают вызов угрюмому Абсолюту, казалось бы, всевластному. 

В 10-й приключения Света спонтанны и прихотливы – но при этом возникает стойкое чувство, что он, Свет, категорически неистребим!

…И расходятся в финале стороны, конфликтующие и неразрывно связанные, каждая в свое поместье.

Миниатюры заключительного творческого отрезка кое-что поясняют. Особенно Два Танца, соч.73. Гирлянды и Темное пламя. Они, заметим, тоже написаны на встречных курсах, скрябинских излюбленных.

Скромная человеческая попытка устроить себе микромир. Украсить его, подгрести поближе родное и приятное. А навстречу – страшная разрушительная темная сила, более всего прочего податливая цепной реакции и инерции…

И - финал программы. «К пламени». Мучительный, на ощупь, почти вслепую, поиск выхода из тьмы. Тернистый. Жертвенный.

И прорыв. И все затрепещет. Зайдется ходуном.

Свет.

Или огонь всепожирающий.

Где тут грань?

Слишком уж приблизился Александр Скрябин к величайшей тайне мирозданья, человеческой породы и человеческой природы. И был резко отозван из нашего мира.